Главное – оставаться человеком

DSCN5724Владимиру Прокопенко – 91 год. Это по паспорту. В действительности же немного меньше: в 1945-м, при восстановлении утерянных в войну документов, он добавил себе несколько лет – рвался идти на фронт, защищать родину. Старания оказались напрасными: парня отправили на восстановление железной дороги. Попал молотобойцем в мастерские 7-й дистанции службы пути станции Калинковичи Белорусской железной дороги (ныне – Калинковичская дистанция пути), в которой на разных должностях проработал более 40 лет.

Хуторяне

— Сказать, что было трудно, — ничего не сказать. В первые послевоенные годы работали по 14-16 часов вместо положенных 8-10. И это в горячем цеху с молотом в руках. К концу смены он казался неподъемным, — вспоминает Владимир Николаевич. – Выматывался так, что сил хватало лишь добрести до кровати в общежитии. Перекимарил пару часов, перекусишь – и опять за дело. Про себя, про материальное не думаешь: что здоровье подрывалось, что кроме рабочей спецовки и надеть-то нечего, что весь скарб умещается в одну сумку, – страну восстанавливали. А потому я плохо понимаю нынешнюю молодежь, у которой деньги часто выходят на первый план. Если б мы так в свое время думали, так разве б жили в такой красивой стране?

Владимир Николаевич – уроженец деревни Бобречье Петриковского района. Детство его прошло на глухом хуторе, откуда до ближайших соседей было километра четыре. Отец каждый день ранним утром отправлялся на подводе в Птичь, где работал конюхом в деревообрабатывающей мастерской, мама оставалась на хозяйстве. Управляться с огородом и скотиной ей помогали дети Дмитрий, Владимир, Ольга и Антонина. Мальчишки, правда, бегали еще и в Бобречьевскую начальную школу, чтобы, как говорили родители, «умець хаця распісацца ды грошы палічыць».

При создании колхозов советская власть стала расселять хутора. Тех, кто не хотел переезжать добровольно, либо записывали в число «врагов народа», либо перевозили насильственно. Случалось, дома раскидывали или поджигали. Прокопенки долго не решались оставить свою «избушку на курьих ножках» — так сегодня называет родительский домик Владимир Николаевич.

— Избушка у нас была маленькая, перекошенная, ветхая, того и гляди – развалится от хорошего ветра, но трогать ее было уж очень жалко: все ж своими руками сделали, душу вложили, — рассказывает он. – В разы жальче было оставлять насиженное место, где родным и знакомым казалось буквально всё – стежки, бегущие в лес, сосны, подступающие к самому двору, лесные птицы, под пение которых мы засыпали и просыпались… Отец сдался одним из самых последних: побоялся за нас, детей. Ему, как хорошему работнику мастерской, участок выделили козырный — в центре Птича. Избушку свою трогать не стали: теплилась надежда, что все еще переменится и можно будет вернуться назад, а потому перевезли из Бобречья дедову стебочку два на два. В ней и ютились.

Скитания по Октябрьщине и Польше

Перед самой войной, забросив школу, Владимир съездил в Гомель, подал документы в ФЗО на токаря. Дмитрий той порой отправился исполнять воинский долг. Свидеться с ним родным больше не довелось: с армии попал на фронт, где и погиб. Когда и при каких обстоятельствах – до сих пор неизвестно.

Не вышло с учебой и у Владимира. Да Бог с ней, с той учебой, главное – что остался жив, хотя во время оккупации не однажды оказывался на волосок от смерти.

— Дважды меня угоняли в Германию, — вспоминает мужчина. — Первый раз удалось бежать: у кого-то из хлопцев оказался складной нож, ночью мы им открыли люк в товарном вагоне, куда нас затолкали немцы. Выскакивали на ходу, многие руки-ноги ломали, многих настигала вражеская пуля. А я ничего – напугался очень, но без единой царапины. Добежали до леса, плачем-обнимаемся – свобода. А какая ж свобода, если оккупанты кругом, где находишься, куда ткнуться, – не знаешь. Разбились на компании по 5-7 человек, разошлись в разные стороны. Поплутав, наша группа вышла в Октябрьском районе. Что за деревня, хоть режь меня, сегодня и не вспомню – годы.DSCN5736

Пошли по хатам – везде пусто, хотя много где протоплено, видно, что люди были недавно. В одной из хат у печи дед греется: что за такие, куда путь держите, спрашивает. Мы все ему рассказали, он советует: «Не задерживайтесь тут, хлопцы. Места партизанские, немцы особенно лютуют. Я уже старик, пожил на этом свете, мне смерть не страшна, а вы совсем молодые, у вас все впереди». Мы интересуемся, почему в хатах тепло. Оказывается: по ночам многие сельчане возвращаются домой – посушиться, погреться, приготовить чего.

Делать нечего, опять идем в лес. Через пару километров набредаем на костры и землянки:
выясняется, что здесь обитают жители деревни, из которой мы путь держим. Люди попались хорошие: покормили, угол для ночлега выделили. Мы просимся: «Проведите нас к партизанам. Что таскаться без толку?». – «Утром видно будет», — слышим в ответ.

А утром налетел карательный отряд. Люди кинулись врассыпную. Владимир тоже побежал не разбирая дороги. Вскоре очутился у самого болота, а за спиной – лай собак и немецкая речь. Подросток бросился в ледяную воду, забрел по грудь, спрятался за кустами. Где-то через минут двадцать стал понимать: если не выберется на сушу, то родители никогда не узнают, где сгинул младший сын. Благо, оккупанты в болото не сунулись, пошли дальше. Как только очутился на земле, ноги сами понесли к землянкам, в мозгу стучало: «Остался ли там кто живой?» Застал такую картину: много убитых, развороченные землянки и несколько человек греются у костра. Подсел к ним и Владимир, стали говорить, что оставаться в лесном лагере небезопасно, немцы о нем знают и в любую минуту могут вернуться. Кроме того, зима на носу, а с ней – лютые морозы и неизбежный голод, ведь всю имеющуюся провизию фашисты унесли с собой. Вымотанный подросток решил пробовать добираться домой. На дворе стоял ноябрь 1943 года…

… Поплутав по лесу, шарахаясь от собственной тени и любого шороха, шатаясь от голода, он дня через три вышел неподалеку от Птича. На свой страх и риск пошел прямо к своим: сил бежать и прятаться больше не было. Родные, не чаявшие увидеть Владимира живым, кинулись обнимать, плакать. На долгое время он слег с тяжелым воспалением легких – мать едва выходила, а когда очнулся, все вокруг уже говорили, что немцы отступают, что наши войска освободили Гомель, Речицу, Василевичи, Калинковичи, Мозырь.

— И тут мне уж не повезло, так не повезло: вышел после болезни на улицу, откуда ни возьмись – налетели полицаи, наставили оружие и погнали на вокзал, откуда на Германию отправлялись вагоны с рабочей силой, — вспоминает Владимир Николаевич. – В этот раз убежать не удалось. Привезли нас в рабочий лагерь под Люблином. Правда, на работы гоняли мало, зато людей по ночам выво-зили пачками. Куда и что – оставалось лишь догадываться. Многие умирали от голода и болезней. Мне же, видимо, суждено было жить, а потому я дождался освобождения, которое случилось в июле 1944 года. Увидев наших солдат, заплакал, с трудом верилось, что все – конец моим бедам.

Владимира вновь ждали скитания: но уже не по Октябрьщине, а по Польше. Но только теперь он шел и ехал увереннее, веселее, ведь передвигался по освобожденной территории.

Командировка на Амурскую железную дорогу

Дома – родители, подорвавшие здоровье в Озаричском лагере смерти, похоронка на старшего сына, голод со всех углов. Он рвется на фронт, но его определяют на железную дорогу – там позарез нужны рабочие руки. Несколько лет Владимир работает в паре с кузнецом Губским, который старательно учил своего молотобойца основам кузнечного дела.

— Моя жизнь в те годы: работа, общежитие и столовая, где железнодорожникам на обед давали тарелку супа и 300 граммов хлеба, — рассказывает Владимир Николаевич. – Хлопцы знакомые за девчатами пытались ухаживать, некоторые даже женились, а мне родным нужно было помогать, какие уж там любови.

В 1948 году он был призван в армию. Служил в отдельном железнодорожном мостовом батальоне, который размещался в городе Лиски Воронежской области. Спустя 3 года и 8 месяцев вернулся и на родину, и в коллектив дистанции пути. Вскоре парня откомандировали на Амурскую железную дорогу. Перед отъездом он скоропалительно женился, но, увы, брак оказался несчастливым: слишком разными оказались молодые. До места назначения Владимир добирался почти две недели: шутка ли, расстояние порядка 6 тысяч километров. Год трудился путевым рабочим на станции Талдан, зарекомендовал себя с хорошей стороны, поэтому начальство не хотело отпускать.

— Бригадир уговаривал: оставайся у нас, квартиру получишь, зарплату добавим, — вспоминает мужчина. – А мне все вокруг не мило. Да и одиноко очень на чужбине без родных, придешь с работы – хоть на стену лезь. Нет, думаю, поеду. Иду в отдел кадров увольняться, а там мне заявляют – не отпустим, заменить некем, потерпите еще пару недель. Ладно, потерплю. А через пару недель и еще через пару все та же песня. Что делать, ума не приложу? Надумался и пошел в райцентр, а там — прямехонько в прокуратуру. Чего туда? Сам не знаю, ноги понесли. В дверях столкнулся с человеком, не спрашивая, кто он и что, рассказал о своей беде. Он говорит: «Идите обратно, все будет в порядке». И правда, в отделе кадров встречают с улыбкой, уважительно так говорят: «Что ж вы, Николаевич, жаловаться надумали, можно ж все полюбовно решить». Видимо, сам того не ведая, нарвался на прокурора, благодаря которому назавтра сидел в поезде, мчавшем меня домой.

DSCN5739

Тридцать счастливых лет

В мастерских Калинковичской дистанции пути Владимир Прокопенко проработал до 1980 года, а точнее, до льготной пенсии, которая положена людям, занятым в так называемых «горячих цехах» при выработке определенного стажа. Сначала был молотобойцем, а когда подучился, поставили кузнецом.

— Из цеха я ушел легко – труд там уж очень тяжелый. Я вроде и терпеливый, и крепкий, и на здоровье особо никогда не жаловался, а после смены всегда валился с ног, — рассказывает Владимир Николаевич. – Но пенсия меня страшила, я не мог себе представить: как это – сидеть дома, если есть и силы, и желание работать? Попросился на путь, на свежий воздух – просьбу мою начальство уважило. И еще 13 лет я был с коллективом дистанции.

Тогда же, в начале 80-х, Владимир Николаевич встретил свою половинку. С учительницей из Тарканов – Прасковьей Никитиной – его познакомили друзья. Она рано похоронила мужа, одна воспитывала дочь, которая к тому времени выпорхнула из-под материнского крыла, так что, можно сказать, встретились два одиночества. Он позвал замуж уже на втором свидании: чего тянуть, если пришлась по душе? Прасковья Емельяновна, наоборот, боялась поспешить, а потому записались они лишь в январе 1983 года. Судьба им отмерила чуть больше тридцати лет совместной жизни. И это были годы, наполненные счастьем и музыкой: как награда за детство, опаленное войной, и молодость, прошедшую в трудах. Владимир Николаевич играл на гармошке, Прасковья Емельяновна пела. Случалось, за инструмент бралась супруга, тогда супруг пускался в пляс – танцор и гармонист был знатный.

Владимир Николаевич плачет, вспоминая жену, и дабы не бередить его душу, перевожу разговор на другую тему: чем занимается? выходит ли на улицу? не одиноко ли? Оказывается, невзирая на годы и четвертый этаж, на свежем воздухе бывает часто: зимой раз-два в неделю, летом едва не каждый день. Любит рыбалку, вот и в этом году, как только потеплеет, отправится с друзьями порыбачить. В выходные его обязательно навещает приемная дочь Татьяна, которая помогает с уборкой и готовкой, хотя и сам Владимир Николаевич еще ловко управляется на кухне. Много читает. На днях, говорит, вычитал замечательную и близкую ему фразу: «Невозможно всегда быть героем, но всегда можно оставаться человеком». Для Владимира Прокопенко, как это не пафосно звучит, главным было, есть и будет — в любой ситуации и при любых жизненных обстоятельствах оставаться человеком.

Татьяна ЗУБЕЦ.
Фото автора и из семейного архива Владимира Прокопенко.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Optionally add an image (JPEG only)