Мне бы обнять тебя, сынок…

ЕрмоленкоПенсионер Александр Ермоленко никогда не пропускает статей из цикла «Сквозь чернобыльское пекло». Прочитывает от корки до корки, спустя несколько дней может перечитать вновь, ведь все, о чем рассказывают герои публикаций либо их родственники, до боли знакомо – там, в Чернобыле, был его единственный сын, который десять лет назад безвременно ушел из жизни. Отец не в силах молчать, ему хочется, чтобы как можно больше людей узнали о ликвидаторе аварии на ЧАЭС, майоре запаса Владимире Ермоленко, ведь тот уже сам не расскажет о своем подвиге на благо человечества.

Вечерней Невой надышаться успею…

— Детей у нас с женой пятеро: четыре дочери и сын. Девчонки – это мамина радость, утеха родителей в старости, а для мужчины все-таки особая гордость – воспитать достойного сына, – говорит Александр Ермоленко.- Владимир — самый старший, а потому – главный помощник. Проблем с ним не было ни в детстве, ни в подростковом возрасте. Учился хорошо, особенно тяготел к физике, химии, любил читать, замечательно писал сочинения. В старших классах увлекся горной минералогией, а после знакомства со знаменитым уроженцем Зеленоч, доктором геолого-минералогических наук Афанасием Ходьковым решил поступать на горный факультет Ленинградского университета. Последние два года учебы в школе буквально грезил городом над Невой, свои юношеские мечты и планы доверял бумаге: с рифмой Володя «дружил» с малых лет, а потому, как мне кажется, стихи у него выходили неплохие.

… Вечерней Невой надышаться успею
Покамест до дома дойду.
И, может быть, в мыслях своих преуспею,
Дорогу держа на звезду.
Она не сорвется, не бросится в бездну,
А будет манить, торопить…
И в том, что казалось уже бесполезным,
Наметится тонкая нить.

Мечтал о профессии инженера-атомщика

— В 1977 году Владимир с отличием окончил Зеленочскую школу и уехал в Ленинград. Примерно через месяц сообщил нам с матерью: все в порядке, поступил. В течение года мы исправно слали сыну-студенту «копейку» к стипендии, а летом приходит письмо: «Помощь больше не нужна, работаю на заводе токарем, платят неплохо».
Я тут же срываюсь в Ленинград, чтобы узнать, в чем дело. Оказывается, сын успешно сдал экзамены — все пятерки и лишь одна четверка, но по баллам не прошел: в тот год на отделение «Химия трансурановых металлов» брали всего шесть человек, конкурс был сумасшедший. В своей неудаче он постеснялся признаться родным (отличник, сын директора школы – и не поступил), домой не поехал, а решил идти учиться в профессионально-техническое училище. Получив специальность токаря, устроился на завод. Я долго уговаривал Владимира не отказываться от своей мечты – профессии инженера-атомщика, но он уперся: раз не поступил – значит, не судьба. Упрямый был. Но с атомом ему вскоре пришлось столкнуться…

Кто, если не я?

— А пока сын с готовностью отправляется отдать воинский долг. Служит в Группе советских войск в Германии, домой возвращается в звании младшего лейтенанта.

В 1984-м рвется в Афганистан – его всегда тянуло «на передовую», туда, где, как ему казалось, он мог быть полезным, необходимым. Тогда Владимиру отказывают: дома двое маленьких детей, их нужно подымать, да и жена со слезами на глазах просит, уговаривает: «Как мы без тебя? Подумай про семью».

Вроде успокоился, работал на заводе, часто приезжал на малую родину, которую безгранично любил. Помню, говорил мне: «Папа, даже не знаю, какие места мне дороже: Луки, где родился, Зеленочи, где прошли детство и юность, или Стодоличи (Лельчицкий район – прим. автора), где вы с мамой сегодня работаете. Мне во всех этих деревнях тепло, комфортно».

И тут новая напасть – Чернобыль… Когда он бахнул, я жене сразу сказал: «Если от Афганистана кое-как отговорили, уберегли, то здесь у нас ничего не получится». Как в воду глядел – в начале июня 1986-го сын сообщил: еду на ЧАЭС. На все уговоры, слезы один ответ: «Кто, если не я?»

В живых остался лишь командир

— Его назначают командиром взвода таких же добровольцев, как сам, и бросают в самое пекло – на дезактивацию третьего энергоблока. И хотя работать предписывалось всего по 15-20 минут в день (радиация зашкаливала, респиратор, защитные костюмы, резиновые сапоги и перчатки не спасали от облучения), работали по часу и больше. Грузили в самосвалы осыпавшуюся штукатурку, рухнувшие стены, «промокашки» (так называли пропитки, которые бросали в радиационную жидкость), обмывали дезактиватором внутренние помещения энергоблока, срезали на территории станции верхний слой грунта, бетона, свозили в могильники мусор.

Владимир после говорил: «Папа, ну посуди сам, что мы могли сделать за 15 минут? А потому о собственном здоровье никто из нас не думал, больше переживали за родных, чтобы им не навредил Чернобыль».

Так прошло полгода вместо положенных трех месяцев… Оказывается, пока мы считали дни до встречи с сыном, он написал рапорт о готовности взвода участвовать в ликвидации аварии столько, сколько понадобится. Через полгода по настоянию медиков, которые ежедневно осматривали всех ликвидаторов, их отправили домой. О том, что со здоровьем могут быть проблемы – ни слова…

…В течение пятнадцати лет после аварии на ЧАЭС один за другим ушли из жизни все добровольцы – а их было 21 — со взвода Владимира Ермоленко. В живых остался лишь командир.

Не пронесло

— После аварии сын работал токарем на СТО. Каждое лето приезжал из Ленинграда на родину, подолгу гостил у нас с женой, которая в ту пору уже тяжело болела.

Умерла моя Евдокия в марте 2001 года, а летом 2005-го, навещая могилу матери, Владимир неожиданно сказал: «Моих солдат, что были вместе в Чернобыле, уже пять лет, как нет в живых, а меня, кажется, пронесло…»

Но нет, не пронесло. Сына, как и жены, не стало в марте только 2006 года: он скончался после сложнейшей операции по удалению опухоли головного мозга. Володе было 45 лет – молодой мужчина в расцвете сил, еще жить да жить, а вот как оно получилось…

Зачем я все это рассказываю? Чтобы сохранить память о сыне – он это заслужил. Ликвидаторы-добровольцы ехали в Чернобыль не за славой или наградами, нет, они ехали из-за обостренного чувства долга перед Родиной, своим народом, детьми, им казалось, что без них не справятся. И когда многие начальники – впоследствии тоже ликвидаторы — видели станцию лишь с высоты птичьего полета либо на расстоянии нескольких километров, эти ребята порой голыми руками (без перчаток сподручнее было работать) обмывали зараженные помещения, грузили в самосвалы светящиеся обломки и грунт. О себе не думали… Это ли не героизм?

Сына нет уже десять лет, а я никак не привыкну. Прихожу на могилу, плачу, переживаю, что все как-то не досуг было остановиться, спокойно посидеть, поговорить по душам: тогда казалось — впереди столько времени. И сегодня больше всего на свете мне бы хотелось отмотать пленку жизни назад, в те годы, когда Володя был молод, обнять его, по-отечески потрепать по волосам, помочь советом, предостеречь от беды. Жаль, что это невозможно, — говорит безутешный отец.

Записала Татьяна ЗУБЕЦ.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.